не зал и не палуба

странички из альбомов - 1

Сб Окт 04, 2014 11:14

Будет три поста. В один - слишком длинно.
Следующие два - по мере поступления ваших комментариев.
Форма вольная, ссылок не даю - это не исследование. Спрашивать и уточнять у меня даже самые очевидные вещи, которые я не сочла нужным описать подробно - не стыдно. Поправлять меня, если у вас другая информация - можно.
Школьная программа она такая школьная.

Пролог.

Солнце наше и наше всё, Александр Сергеевич Пушкин, объяснил нам суть явления «альбомная культура» максимально полно и точно.
Заодно высказав своё мнение, как поэта, о данной культуре.

Евгений Онегин, глава 4:

Скрытый текст: Показать XXVIII. Конечно, вы не раз видали Уездной барышни альбом, Что все подружки измарали С конца, с начала и кругом. Сюда, назло правописанью, Стихи без меры, по преданью В знак дружбы верной внесены, Уменьшены, продолжены. На первом листике встречаешь Qu' écrirez-vous sur ces tablettes; И подпись: t. à v. Annette; А на последнем прочитаешь: «Кто любит более тебя, Пусть пишет далее меня». XXIX. Тут непременно вы найдете Два сердца, факел и цветки; Тут верно клятвы вы прочтете В любви до гробовой доски; Какой-нибудь пиит армейской Тут подмахнул стишок злодейской. В такой альбом, мои друзья, Признаться, рад писать и я, Уверен будучи душою, Что всякий мой усердный вздор Заслужит благосклонный взор, И что потом с улыбкой злою Не станут важно разбирать, Остро иль нет я мог соврать. XXX. Но вы, разрозненные томы Из библиотеки чертей, Великолепные альбомы, Мученье модных рифмачей, Вы, украшенные проворно Толстого кистью чудотворной Иль Баратынского пером, Пускай сожжет вас божий гром! Когда блистательная дама Мне свой in-quarto подает, И дрожь и злость меня берет, И шевелится эпиграмма Во глубине моей души, А мадригалы им пиши! Скрыть

Вот именно о следах, оставленных Михаилом Лермонтовым в «библиОтеке чертей», я и могу сказать пару слов. Полную картину я не составляла, но кое-что мне показалось там интересным.

Но сначала стоит сказать об Александре Сергеевиче. Потому что это самый праздник, разгул и расцвет.
Вот вы только представьте: 1829 год, красавица-полячка Каролина Собаньска протягивает ему альбом с просьбой оставить там своё имя… И наше всё, солнце русской поэзии, вместо того, чтобы просто черкнуть туда автограф, заводит очи горе и с невнятным бормотанием – «имя… что значит имя… роза при имени прежнем… тьфу ты, это не я написал»… упархивает вдаль… Чтобы после принесть и преподнесть красотке Каролине:

Скрытый текст: Показать Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный Волны, плеснувшей в берег дальный, Как звук ночной в лесу глухом. Оно на памятном листке Оставит мертвый след, подобный Узору надписи надгробной На непонятном языке. Что в нем? Забытое давно В волненьях новых и мятежных, Твоей душе не даст оно Воспоминаний чистых, нежных. Но в день печали, в тишине, Произнеси его тоскуя; Скажи: есть память обо мне, Есть в мире сердце, где живу я... Скрыть

Воля ваша, но это ведь – шедевр, ни больше, ни меньше. Это невероятно красивая вещь.
И когда текст через некоторое время появляется в печати, так приятно должно быть хозяйке альбома хвастануть невзначай, что вот это она послужила музой. Вот – рукой поэта внесено такого-то числа. И сообщить, по какому случаю.
А потом они это сокровище, этот источник радости и гордости вдруг потеряли… Внезапно и обидно потеряли. Да ещё случилось всё из-за одной из них фактически – стрелялись-то из-за женщины…

И осталось вроде ещё поэтов Руси, можно даже не перечислять поимённо. Поэты «пушкинской поры» - это ведь не фон для его гения, это цветник изумительно интересных и талантливых людей. Масштаб потери не в том, что он был самый-самый выдающийся.
Они потеряли того, кто уговорит Гоголя не бросать «Ревизора», того, кто в день дуэли будет писать Ишимовой, какая чудесная у неё русская история для детей, того, кто будет хотеть, тормошить, придумывать, требовать и настаивать. Потеряли – бьющееся сердце.
Конечно, на фоне всенародного (назовём это так) горя, потеря светских львиц и кошечек, держательниц салонов, покорительниц сердец и покровительниц искусств выглядит как-то мелко, но мне было увлекательно смотреть на альбомные коллизии именно с этого ракурса.

Вы уж простите, придётся пояснить, как там получилось дальше.

У корнета Лермонтова к концу января 1837 года уже немало написано, кое-что напечатано, и если судить по его действиям, в круг знаменитых литераторов он врываться на белом коне не спешит. У него уже есть проблемы с цензурой – не проходит «Маскарад». Самое то на этом фоне прихворнуть простудой, поваляться дома, сочинить «Бородино»... И вот как раз больному ему приносят известие о дуэли Пушкина.
Он реагирует моментально и совершенно в рамках правил: писать стихи на кончину известного лица – хороший тон.
Сейчас совершенно справедливо принято критиковать «Смерть поэта» как достаточно слабый текст. Действительно – нагромождение недостоверных общих мест и эпитетов. Чего вы хотите от юного больного существа. Действительно – при чём здесь Пушкин, если он заменён в тексте неким абстрактным Поэтом…
Самое немыслимое: в момент создания текста Пушкин ещё жив. И вот что это было?
Неверно информировали. Или очень точно информировали, и он знал, что с таким ранением не выживают.
Это очень банальный текст. И это очень точное нетривиальное тактическое решение. Первый гвардейский психологический осечек не даёт. Нравственно-политическое отделение Московского университета само виновато, что потеряло блестящего студента…
Он выдал им из рук в руки контейнер для переживаний. В очень общих словах абсолютно точно перечислив все факторы, все направления этих переживаний, все возможности их отреагировать. Через пару дней люди, лично знавшие Пушкина, уже одобрительно кивали и передавали в списках стихотворение, совершенно искажающее обстоятельства, но ясно как день описывающее структуру общей травмы. Потом полыхнули перепосты. Им было очень надо, чтобы кто-нибудь сказал. Так нужна на похоронах плакальщица. Другие сочинители подключились позже, по мере прихода в себя.
Можно при желании считать, что это был блестящий пиар ход.
Можно считать гражданским поступком.
Да как угодно можно считать.

В те же несколько дней великий князь Михаил Павлович, говорят, уже одобрительно кивал: ну, вот же вам и новый пиит нашёлся. Одним убыло - одним прибыло. И главное – где нашёлся. У меня в гвардии.
...великий князь очень быстро был охлаждён в своих надеждах…
Шестнадцатистрочную приписку про «надменных потомков» можно расценивать как угодно. Как вспышку юношеского максимализма. Как успешную попытку «дожать» ситуацию, чтобы уже точно заметили и не забыли. Как выражение гражданской позиции… гм… ладно, так тоже можно.
Реакция государя там интересная была на эту приписку: государь доктора послал, проверить – не рехнулся ли молодой человек, такую ахинею нести. Не рехнулся. Пришлось дело заводить.
Ну, всё: общественность – у ног корнета. Обиженных у нас любят неизменно. Он теперь новая наша надежда.

Ираклий Андроников много лет спустя буквально вторит великому князю:
"Никогда ни в одной из литератур мира не бывало примера, чтобы один великий поэт подхватил знамя поэзии, выпадавшее из руки другого, чтобы он нес его по завещанному пути и сам пал бы на поединке с теми же силами".
…а знаменосец погибает первым… слышали мы эту песню, припев два раза…

Кузина Катенька, подарите ему ленточку. На прощание.

А я вам пока скажу, чего нет в тексте «Смерти поэта», где перечислены все причины, приведшие к трагедии.
Это очевидно. Это уже произносилось. Но это совершенно не важно и потому это стоит повторить.
Там нет ни слова о Наталье Николаевне, из-за которой произошла дуэль.
В числе спонтанных общественных реакций - есть такое направление: обвинять её.
В тексте нет. Нет такой причины. Нет оснований туда смотреть.
Просто нет.

Разожмите ручку, Роксана, бросьте платочек…

Пока он падает - стоп-кадр:
Ираклий Андроников листает альбом Верещагиной.

Это альбом уездной барышни. Никаких неизвестных великих творений и пламенных строк он не содержит. Блестящего вкуса хозяйки не отражает. Нет там, впрочем, и особого обилия амуров с сердечками.
На одной из страничек Ираклий Луарсабович видит почерк обожаемого своего Лермонтова. Неизвестные ранее строки под заглавием «На смерть Пушкина».
Протирает глаза в полной растерянности: что это за корявая несусветная вирша тут в столбик записана…
Текст – сущий бред.
Под текстом подпись: «Ашиль».
Запись от марта-апреля 1837 года. Сделана, когда Лермонтов был в Москве проездом на Кавказ (загремев туда как раз за ту самую приписку).
Едва ли не Андроников первый (это можно уточнить) понял, что «Ашиль» - это Ахилл. Негр-слуга в доме Лопухиных. И значит, «стихи» это – его. Мишель просто счёл нужным их записать.
Возможно, он просто нашёл забавным ввести в число сочинителей стихов на смерть Пушкина (коих было к тому времени уже немало) ещё и такого собрата.
Нет, он решительно издевается:

Скрытый текст: Показать Стояли в шистом поле Как ударили из пистолетрум Но слышал как гром загремил Всю маладцов офицерум Упаля на колени плакал слезами Не столько по нем, кроме по нея. Скрыть

Читаем ещё раз последнюю строчку:
«Не столько по нём, кроме по нея»…

Не жалейте кружев, Роксана.
Думаю, он оценил бы хохму: сделать знамя из дамского платочка.
Знамя не принял бы. Но оценил. Корнет умел ценить такие шутки.